Каждое утро он просыпался с желанием
жить правильно, вести честное, исполненное смысла существование,
быть — как бы просто это ни звучало и как бы невозможно на деле ни было —
счастливым.
Но по мере старения дня его сердце перемещалось из грудной клетки в область живота. К полудню ему начинало казаться, что все в этой жизни неправильно, не по нему, и возникало
острое желание побыть одному. К вечеру он достигал желаемого:
он был один в океане своего горя, один в омуте своей бесцельной вины, один даже в своем одиночестве. Я не грущу, — снова и снова повторял он.
— Я не грущу. Как будто надеялся однажды убедить себя в этом. Или обмануть. Или убедить других —
единственное, что хуже самой печали, — это
когда ты не можешь скрыть ее от других.
Я не грущу. Я не грущу. А ведь жизнь его, подобно пустой белой комнате, была полна неограниченными возможностями для счастья. Когда он засыпал, сердце сворачивалось в изножье его кровати, точно домашний зверек, живущий сам по себе.
Но наутро оно вновь оказывалось в клетке, за решеткой ребер, немного отяжелевшее, ослабевшее, но, как и прежде, работающее без сбоев.
Джонатан Сафран Фоер
